Скифство является одним из наиболее влиятельных культурно-политических движений революционной России. Несмотря на свою недолговечность, оно оставило неизгладимый след в последующем развитии русской культуры и национальной идентичности. Основанное узким кругом прогрессивной интеллигенции в 1917 году, скифство во многом опиралось на Серебряный век русской литературы и присущий ему «критический идеализм», из которого проистекают нетрадиционные религиозно-философские учения.
Вместе с тем скифство, наряду с футуризмом, символизмом, супрематизмом и другими «измами» начала XX века, принадлежит к иному, более широкому культурному феномену, известному как русская авангардная культура. Ее представители «стремились не столько к формальным инновациям, сколько к установлению связи субъективного и абсолютного с целью преобразования мира». Они верили, что художник является вождем, а мир — «эластичным» и поддающимся изменениям, что их интуиция способна овладеть материей и сформировать будущее. Между собой они различались по «творческому подходу»: футуристы выдвигали на первый план динамику технологического прогресса, супрематисты — беспредметность, тогда как скифы утверждали органическое единство человека и природы.
Наиболее видными представителями скифства были литературный критик Иванов-Разумник, одновременно — идейный основатель движения, символисты Александр Блок и Андрей Белый, «новокрестьянские» поэты Николай Клюев и Сергей Есенин, художник Петров-Водкин, автор первой антиутопии Евгений Замятин, выдающийся композитор Сергей Прокофьев и многие другие. Совместными усилиями, каждый в рамках своей области, они создавали предпосылки для формирования новой культурной парадигмы, в центре которой находился культурно-нравственный переворот, или, как они предпочитали выражаться, «духовный максимализм».
Журнал «Скифы» выходил в свет дважды — в июне 1917 и феврале 1918 года. В нем были изложены ключевые идеи движения, поэтому издание представляет собой незаменимый источник для любого исследования скифства.Отождествление части русской интеллигенции с древними обитателями евразийских степей не было мотивировано «историческим правом» на территорию Великой Скифии и тем более — представлениями о культурном превосходстве над соседями. Быть «скифом» означало прежде всего отстаивать патриархальность, древнее прошлое и народную стихийность как ответ на материализм и консьюмеризм, приходящие с Запада. Скифы стремились стать символом бунта и борьбы против поверхностной, умирающей буржуазной культуры. Вместо «цивилизованной» Европы — условно античной Греции — они отождествляли себя с варварами в поисках новых форм культуры.
Две непримиримые крайности — цивилизацию и варварство — Иванов-Разумник пытался сблизить, вводя третью категорию: «подлинный грек обладает стихией скифа, а в устремлениях скифа можно обнаружить светлый и ясный ум грека. Врагом же является мещанин, замаскированный под грека, который якобы борется против скифов, а на самом деле ненавидит и тех и других». С самого начала скифские лук и стрела были направлены против мещанина. Однако по мере того как мещанство начинает доминировать в европейской культуре, скифство становится антитезой всей западной цивилизации.
Эпоха Просвещения и становление национальных государств превратили греческую демократию и римскую республику в «краеугольный камень» современной цивилизации. «Уровень цивилизованности» стал измеряться степенью подражания классическому искусству, то есть имитацией греко-римской античной культуры. В противоположность этим модерным тенденциям скифов вдохновляла варварская культура северных кочевых племён, их витальность, жизненная энергия. Поэтому отношения России и Европы они стремились представить в духе античного антагонизма между скифами и греками, описанного в знаменитой «Истории» Геродота.
Вследствие историко-территориального совпадения Российской империи и древней Скифии сама историческая параллель выглядела достаточно убедительной. Она выражала стремление к культурно-историческому дистанцированию от Европы и, как следствие, к сближению с азиатскими народами. Кочевой природе скифов, их неустрашимой воле и мужеству ближе гунны и монголы, чем расчетливые романско-германские народы.
И все же геостратегическая ориентация скифов не связана ни с Востоком, ни с Западом. Скифы преимущественно тяготеют к русскому Северу, рассматривая покрытую вечными льдами территорию как скрытую колыбель не только русского народа, но и всего человечества. Дикое и природное означало для них – чистое и свободное, в противоположность возрастающим ограничениям современной цивилизации. Схожие идеи можно обнаружить в сентиментализме Жан-Жака Руссо. Однако французский просветитель видел идеальное общество в авторитарной Спарте, тогда как скифы — в северных кочевниках, не знающих законов и принуждения.
Апелляция к дохристианскому периоду русской истории и стремление к «естественным общинам» воспринимались как своеобразная ересь в консервативной империи, какой являлась Россия начала XX века. Более того, скифы находились в открытом конфликте с Русской православной церковью, утверждая, что после секулярных реформ Петра Великого она утратила свою изначальную общественную функцию и превратилась в инструмент государственного аппарата. В большинстве духовенства они усматривали «пустое место», обслуживающее интересы правящего слоя, а не простого народа. «В России больше нет веры, нет и церкви: разве есть церковь там, где восхваляются преходящесть и земная жизнь?»
Разочаровавшись в церковном православии, скифы отвергали концепцию России как Катехона — сущности, удерживающей пришествие Антихриста и отсрочивающей конец света. Единственный выход из морально-социального кризиса они усматривали в Армагеддоне. Обращаясь к Откровению Иоанна Богослова, они верили, что после конца света на землю вновь сойдет Иисус Христос и принесет с собой Небесное царство — Новый Свет. Мировая война и революция рассматривались ими как знамения последних времен, необходимые для того, чтобы «очистить воздух» и «искупить грехи».
Очертания Нового Света скифы усматривали в социалистической революции и большевистском международном воззвании: «мир без аннексий и контрибуций, основанный на самоопределении народов». Находясь под преобладающим влиянием эсхатологии и религии, революционность скифов выходила за рамки марксистского учения. Их Новый Свет начинается не только с «изменения формы собственности на средства производства», но и с духовной эволюции и геофизических трансформаций. Обращаясь к Библии, скифы верили, что в Новом Свете люди станут бессмертными и одухотворёнными, уподобляясь самому Богу. Всё станет новым: земля, звёзды и земная жизнь.
Видения Нового Света особенно вдохновляли Петрова-Водкина, известного русского художника. Герои его произведений, в том числе иллюстраций журнала «Скифы», изображаются вытянутыми и высокими; они символизируют геофизическую трансформацию в направлении «космического вертикализма». Уникальный портрет Ленина работы Петрова-Водкина 1934 года, акцентирует скифско-азиатские черты во внешности русского революционера, создает впечатление о нем как о человеке из иного мира. Иначе трудно объяснить неестественно широкий разлёт ленинских глаз.
Точный момент, когда человечество вступит в Новый Свет, скифы не могли определить с уверенностью, однако были убеждены, что существующая капиталистическая система ускоряет процесс разрушения Старого мира. В «простом» русском народе и органическом коллективизме они видели не только выход из кризиса, но и «новое Евангелие». Скифский «народнический социализм» отчасти напоминает русских радикалов 1860-х годов XIX века — так называемых народников, вследствие чего скифов нередко относят к леворадикальному крылу партии социалистов-революционеров.
Однако «народники», которые ориентировались на Чернышевского и Нечаева, являлись выражением нигилистических культурных тенденций, тогда как скифы воплощали ренессансное христианство. Первые опирались на позитивизм, вторые же, в духе авангардного романтизма, соединяли политический и религиозный радикализм, придавая русскому мессианству новую форму. Бердяев характеризовал скифов и близких им интеллектуалов как «религиозных анархистов» и, ввиду их конфликта с официальной церковью, сопоставлял их с Львом Толстым.
Скифов наилучшим образом можно понять в контексте специфических социокультурных процессов в Европе начала XX века. Их ориентализм и отрицание современной культуры продиктованы теми же побуждениями, что и уход Гогена в Полинезию, обращение Пикассо к Африке, декадентская критика буржуазной культуры у Уайльда, социальная изоляция «проклятых французских поэтов» и т. д. Все они являются частью модернизма — культурного направления конца XIX века, выражающего протест и неудовлетворённость социальными тенденциями современной цивилизации.
Модернистские художники находятся в поиске автохтонного самовыражения, первозданной чистоты и жизненной энергии, которых они не находят в собственном окружении. Они покидают Европу, отправляются в далёкие и экзотические страны, живут среди туземных племён, стремясь обрести вдохновение для нового искусства. Восток становится для них единственным выходом из заданных форм академизма и иллюзий материалистической культуры. Даже античная греко-римская культура воспринимается ими как исчерпавшая себя. На вопрос о том, что следует читать, французский символист Малларме отвечает: индийские Веды. Забытые учения и эмоции, которые модернисты ищут на Востоке, скифы находят в собственном народе. Они полагают, что простой русский народ, в отличие от его дворянства, сохранил внутреннюю стихийность и готов к мессианству. Октябрьскую революцию они воспринимают как «пробуждение звёзд с Востока» и призывают народы планеты присоединиться к новой России.
Несмотря на непоколебимую веру в русский народ, скифы нередко подвергались обвинениям в предательстве. Главной причиной этого служила их критика панславизма, который, по их мнению, представлял собой бледную копию немецкого пангерманизма и довоенного национал-шовинизма. Строительство государственных образований на основе расовой идентичности скифы рассматривали как проявление буржуазно-материалистической культуры и одну из главных причин мировой войны. Непосредственно перед началом войны Иванов-Разумник утверждал, что «никто никого не может освободить», а цивилизационный прорыв возможен лишь посредством «внутреннего преображения». Оставшись одиноким в своих устремлениях и разочаровавшись в политической практике, по примеру других модернистов, Иванов-Разумник отходит от политики и выбирает борьбу на культурно-просветительском фронте.
Часто замалчиваемым и малоизвестным фактом является то, что авангардная культура сыграла ключевую роль в удержании большевиков у власти. Благодаря своему инновационному подходу она удерживала первую линию литературного и визуального фронта в борьбе против монархической реакции. Особенно острым пером выделялись скифы и их программные принципы революционной борьбы: «Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым, дабы наша лживая, грязная, скучная, наглая жизнь стала справедливой, чистой, радостной и прекрасной». Лозунг «конец старого и начало нового» очень быстро стал главным не только для «иррациональных» художников, но и для коммунистических «реалполитиков».
Складывается впечатление, что скифы были не просто ангажированными наблюдателями, а активными участниками революционной борьбы, действовавшими плечом к плечу с большевиками. По мнению Сергея Булгакова, именно эта культурная интеллигенция «оформляла инстинктивное стремление народных масс, зажигала их своим энтузиазмом и словом, являлась нервом и мозгом гигантского тела революции и культурного возрождения».
В первые годы революции авангардные художники и поэты — такие как Маяковский, Есенин, Клюев — оказывали колоссальное влияние на общественное мнение; их стихи читало практически всё грамотное население Москвы и Петербурга. Под руководством народного комиссара просвещения Луначарского русский авангард в кратчайшие сроки стал культурным мейнстримом революционной России. Однако большевизм так и не принял авангард в качестве собственной стратегической культуры. Среди русских революционеров господствовал дух диалектического материализма, вследствие чего Ленин и его партийные соратники отдавали предпочтение классической культуре, прежде всего реализму в литературе и живописи.
Таким образом, для большевиков авангард представлял собой лишь данность момента — полезного союзника в борьбе с реакцией и не более того. По мере развития событий раскол между большевиками и авангардом становился всё более глубоким. Он достиг апогея после победы в Гражданской войне и укрепления диктатуры пролетариата и окончательно завершился в апреле 1932 года, когда Центральный комитет партии принял решение о роспуске всех самостоятельных художественных объединений. Поражение авангарда означало отказ от концепций «перманентной революции» и «строительства Нового Света». Им на смену пришла идея «строительства социализма в одной стране», реабилитация традиции и симбиоз национальной и коммунистической символики.
Если рассматривать ситуацию извне, точнее — с либерально-европейской перспективы, различий между социалистическим реализмом и авангардом практически не проводилось. Большевизм маркировался как тоталитарная система, присущая «ориентальным деспотиям». Жестокая Гражданская война в России послужила европейской интеллигенции «подтверждением границ между социальными мирами Востока и Запада», как это утверждал в своей книге о большевизме югославский дипломат.
В подобной политической атмосфере Антанта однозначно встала на сторону Белого движения, удерживала российские территории под оккупацией в период Гражданской войны и направляла военную помощь контрреволюционным силам. Когда речь заходит о европейских марксистах, то, несмотря на совпадение конечной цели с большевиками, они проявляли крайнюю сдержанность по отношению к событиям в России. С их точки зрения, революция в технически и культурно «отсталой стране» представляла собой парадокс; в связи с этим европейскому пролетариату рекомендовались умеренность и терпение до тех пор, пока «он сам не станет массой нации». Революционность отступала перед малыми делами, а власть предполагалось завоевывать эволюционным путём, без крови, поскольку «разные социальные условия борьбы требуют разных методов борьбы».
Следует учитывать, что задолго до большевизма «прогрессивная Европа» уже сформировала устойчивое представление о своём восточном соседе. На протяжении всего XIX века Россия воспринималась как «последний оплот европейской реакции», который вследствие своей феодальной природы не способен вступить в эпоху Просвещения. В то же время в Европе существовали и консервативные силы, рассматривавшие восточного соседа как последнего защитника традиционной Европы. Европейский биполяризм XIX века побудил известного русского поэта к выводу: «В Европе существуют лишь две реальные силы — Революция и Россия».
Парадоксальным образом после Октябрьской революции эти «две силы» не объединились, а лишь поменялись местами. В духе реакции европейский политический истеблишмент разворачивает контрреволюционную пропаганду и проект объединения «Новой Европы» без социалистической России. Такие ценности «Новой Европы», как демократия, государство всеобщего благосостояния и права человека, ограничивались узким кругом европейских народов, тогда как в остальном мире колониализм лишь укреплялся. Главной целью Антанты после мировой войны становились изоляция большевизма и подавление революционной волны для того, чтобы сохранить статус метрополии по отношению к колониям.
Враждебное отношение Европы к революции, игнорирование большевистского призыва к миру в момент, когда «последний оплот европейской реакции» наконец пал, служат наглядным свидетельством того, что европейско-русские противоречия выходят за рамки идеологии и приобретают культурно-историческое измерение. По этому поводу Александр Блок в своей знаменитой поэме «Скифы» (1918) обращается непосредственно к Западу и отвечает: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы! С раскосыми и жадными очами».
Несмотря на то что Антанта стала победителем в Первой мировой войне и архитектором новой политической карты мира, а Россия формально оказывалась побеждённой и стояла на пороге гражданского конфликта, русский основатель «скифства», убеждённый в нравственном превосходстве революции, завершает своё произведение угрожающим предостережением:
«В последний раз – опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!»
Лишь немногие европейцы смогли услышать и правильно истолковать символические послания русских скифов. В основном это были представители европейского модернизма: итальянские футуристы, немецкие экспрессионисты, французские сюрреалисты. Последние даже призывали к прямой поддержке: «Мы считаем, что Азия всё ещё питается подлинными источниками жизненной энергии и не отравлена европейским разумом… Мы призываем вас, москвичи, ведите за собой бесконечные отряды азиатов и сокрушите умирающую европейскую культуру».
Схожих позиций придерживались и югославские художники, объединившиеся вокруг журнала Зенит и работавшие над сетевым взаимодействием русского и европейского авангардов. Их образ «Варбарогения», стремящегося «балканизировать и децивилизовать Европу», по сути, представляет собой югославскую версию русского скифа. Оба течения выступали за «духовный максимализм» и ориентализацию, принципиально поддерживали Октябрьскую революцию как средство разрушения буржуазно-либерального порядка и строительства Нового Света.
По мере того как социалистический реализм вытеснял авангард, скифы утрачивали влияние на общественное мнение и постепенно уходили в историю. Тем не менее их «авангардный эксперимент» послужил основанием для нового политико-философского направления — евразийства. Несмотря на то что состав участников скифского движения и евразийцев не совпадал, в научной литературе отсутствуют разногласия относительно наличия между ними причинно-следственной связи. Первые прибегали к художественным формам, символическим метафорам и аллюзиям; вторые, учитывая свою академическую подготовку, стремились рационализировать те же идеи и оформить их в целостную политико-философскую систему.
Евразийское движение формировалось преимущественно из русских эмигрантов, разочарованных антибольшевистской пропагандой своих соотечественников в Европе. Они остро ощущали мировой кризис и наступление новой исторической эпохи и потому не стремились к возвращению «старой России», а ставили своей задачей создание новой оригинальной идеологии для постреволюционной России.
Евразийцев объединяла, прежде всего, «поколебленная вера в цивилизованное человечество» и стремление к построению более справедливого мирового порядка, свободного от войны и насилия. По примеру скифов они ставили культуру выше политики и искали выход на Востоке, в Великой Азии, в этом своеобразном ковчеге древних и ещё не раскрытых культур. Проблему современной цивилизации они усматривали в «европейском космополитизме», навязывающем остальному миру унифицированную культурную модель. Причиной этого, по их мнению, являлся «европейский эгоцентризм», согласно которому собственное сообщество мыслится как «центр мира, венец творения, наилучшее и наиболее совершенное из всех существ».
Идейный основатель евразийства Николай Трубецкой, ссылаясь на французского социолога Габриэля Тарда, утверждал невозможность полноценного включения одного народа в культуру другого; в рамках «европейского космополитизма» незападные народы обречены на культурно-политическую инфериорность, а «степень цивилизованности» не играет решающей роли, поскольку основана на субъективных критериях. Подчеркивая фундаментальное значение культуры для каждого общества, евразийцы выступали за равноправный статус всех народов, за обмен и взаимопроникновение культур, но не за интеграцию «низших» в «высшие».
Подобно скифам, евразийцы выступали резкими критиками Российской империи. Ответственность за её крах они возлагали на вестернизированную элиту, руководствовавшуюся «романо-германской имперской логикой» и игнорировавшую народную традицию. От Великой смуты и воцарения династии Романовых, через реформы Петра I и Екатерины Великой, история Российской империи, в их интерпретации, представляла собой процесс насильственного прививания ей чуждой культуры.
В этом контексте Октябрьская революция рассматривалась ими не как результат классовой борьбы, а как народное восстание против инокультурного гнёта, как суд над евроцентричной политикой династии Романовых. С одной стороны, евразийцы одобряли революционную расплату с культурно-политическим наследием династии Романовых, в том числе потому, что она «открывала двери» историческому повороту России на Восток. С другой стороны, они критиковали построение национального единства, основанного исключительно на классово-пролетарской идентичности. Несмотря на свою идеологическую оппозиционность большевизму, евразийцы не представляли собой реакцию и не стремились к насильственной смене власти. Они полагали, что под воздействием социальных и природных факторов их идеи органическим путём возобладают.
Петр Савицкий, основатель евразийской геополитической школы, стал одним из первых в России, кто развернуто и углубленно писал о влиянии природно-географических условий на культурно-социальные процессы. Он исходил из того, что каждый регион планеты обладает колоссальным природным потенциалом, а сущность народа состоит в том, чтобы в полной мере раскрыть этот потенциал и довести его до совершенства.
Территорию, на которой народ рождается и развивается, Савицкий обозначал как «месторазвитие» — единство народа и земли, представляющее собой особый географический индивидуум, завершённую целостность. «Месторазвитие» русского народа образуют три равнины: Восточно-Европейская, Западно-Сибирская и Туркестанская. Оно не принадлежит ни Азии, ни Европе, а является частью особого континентального массива — Евразии. Его ядро представляет собой культурный мост, соединяющий Европу и Азию; без него «вся система континентальных окраин превратилась бы в разрушенное сооружение».
Концепция месторазвития служила евразийцам не только для геополитического самоопределения между Востоком и Западом, но и методологическим шагом к дальнейшему развитию социальных наук. Так, например, Георгий Вернадский в качестве объекта своих исторических исследований выбрал территорию, а не сам народ. Из этого вытекало, что история России представляет собой, по существу, процесс этногенеза и формирования крупных социальных общностей: скифов, гуннов, монголов и русских. Этот коперниканский переворот в изучении истории поставил под сомнение сами основы традиционной русской историографии. В частности, Киевская Русь переставала рассматриваться как колыбель русского народа, становясь лишь одним из этапов истории Западной Евразии. Конфликт Руси с империей Чингисхана интерпретировался не как столкновение цивилизаций, в котором Россия «защищает Европу», а как противостояние близкородственных народов, предшествующее евразийскому объединению.
Территориальные расширения Московского государства в XV веке понимались не как результат славяно-русской доминации, а как итог взаимодействия славянских земледельческих племён и татаро-монгольских кочевников. Вместо прозападного Петра Великого ключевой исторической фигурой России становится Александр Невский, заключивший перемирие с монголами и воевавший против тевтонских рыцарей с Запада. Евразийская ревизия истории обладает чёткой внутренней логикой, поскольку опирается на методологию «географического структурализма», отвергая субъективный этноцентризм.
Евразийцы стремились сначала научно обосновать свои идеи, а уже затем придать им идеологическую форму. Это в полной мере относится и к концепции конца Старого и начала Нового Света. Европейский философ русского происхождения Александр Кожев, некотторое время принадлежавший к парижским евразийцам, полагал, что к середине XIX века западная философия превратилась в схоластику — замкнутую систему, утратившую рефлексию над непосредственной реальностью. В этом смысле большевистская борьба против европейской философской традиции приобретает позитивное значение, поскольку неизбежно порождает новую культуру.
Кожев заключает, что «диалектическое тождество русского коммунизма и евразийства возникло на руинах старого мира и устаревших форм культуры». Николай Бердяев, отчасти сочувствовавший евразийцам, рассматривал евразийство как предвестие Нового Света — аналогично тому, чем был эллинизм Александра Македонского. По образцу своего античного эквивалента евразийство должно означать «упразднение замкнутых национальных образований, взаимопроникновение культурных типов Востока и Запада и начало универсальной эпохи всемирной истории».
Заключительный элемент «классической евразийской мозаики» связан со Львом Гумилевым и его пассионарной теорией этногенеза. Историк, специализировавшийся на тюрко-татарских народах, в рамках своей дискуссионной концепции предлагает научный ответ на ключевые вопросы, волновавшие скифских и евразийских мыслителей: когда «варвары» берут верх над цивилизацией и при каких условиях культуры рождаются и умирают. Центральную роль в этом динамическом историческом процессе Гумилев отводит «пассионариям» — индивидам с избытком жизненной энергии, чьё воображение и готовность к жертве запускают «эпоху творчества». Харизма и лидерские качества помогают пассионарию объединять значительное число последователей ради достижения высшей цели. Александр Македонский, Жанна д’Арк, Ян Гус являются типичными примерами, поскольку их жертва имела прямые последствия для исторических процессов.
Далее Гумилев утверждает, что интенсивность и численность пассионариев зависят не только от социальных факторов в конкретном обществе, но и от космических вариаций. Так, например, солнечные пятна или взрыв сверхновой могут приводить к повышению уровня биохимической энергии на Земле, следствием чего становится рост пассионарной активности и, соответственно, начало новых исторических циклов. Лев Гумилев широко представлен как в популярной культуре, так и в научных кругах.
Конец прошлого века ознаменовался добровольной дезинтеграцией Советского Союза и идеологическим сближением России с «западными партнёрами». Однако и это не помогло России стать полноценным членом европейской семьи народов. Прогнозы о повороте России на Восток после падения большевизма подтвердились. После перестройки и неудачного прозападного эксперимента Бориса Ельцина евразийство начало претендовать на роль главной интеграционной идеологии на постсоветском пространстве.
Созданный в 2015 году Евразийский союз стал уже не просто экономическим сообществом, а интеграционной платформой для социального и культурного объединения всех евразийских народов. Со стороны он позиционируется именно так, как предлагали евразийцы, как «деятельный мост между Европой и динамичным Азиатско-Тихоокеанским регионом». Формирование Евразийского союза стало лишь первым шагом более широких интеграций «от Шанхая до Гибралтара».
По мнению президента России, основу нового многополярного порядка составляет «создание больших пространств, построенных на взаимодействии соседних государств, чья экономика, социальная система, ресурсная база и инфраструктура дополняют друг друга». В данном геополитическом контексте стратегическое видение России заключается в формировании «Большой Евразии», коллективной системы безопасности крупнейшего в мире материка, чтобы переход от униполяризма (европейский космополитизм) к многополярности (истинное единство человечества) осуществился с минимальными потрясениями.
«Поворот на Восток» особенно проявился после Майдана и конфликта с проевропейским киевским режимом, в ходе которого чеченские мусульманские бойцы воюют на стороне России. Такая деталь, что командующими российскими силами на Украине одно время был генерал Сергей Суровикин с характерным прозвищем «Армагеддон», указывает на то, что авангардная эсхатология по-прежнему присутствует в российском стратегическом мышлении.
Тем временем Евразийское движение и движение «Новые Скифы», основанное писателем-футурологом Павлом Зарифуллиным, набирают популярность по всей России. Симптоматично переиздание журнала «Скифы» — впервые спустя ровно столетие. Появляется также новая биография Сергея Есенина, освобожденная от идеологических оков, в которой российский революционный поэт представлен в авангардном свете как один из ведущих идеологов скифства.
На Западе, в противоборствующем лагере, ничего нового. Российская культура «ликвидирована», а русский народ воспринимается как варварский и примитивный. Для Европы Украина в истинном смысле слова стала «щитом против варварского нашествия». Здесь рациональные решения больше не играют никакой роли, остаются только вековые иррациональные представления. Томаш Масарик считал, что причиной Первой мировой войны были не национализм или империализм, а идеи и мировоззрение, противостоящие друг другу.
Точно так же современный конфликт Запада и России является результатом непримиримых взглядов на мир: одного, стремящегося сохранить привилегии и международный status quo; другого, желающего более равноправного и справедливого порядка. По силе своей инерции обе стороны готовы идти до конца, и конфликт различных мировоззрений получает эпилог на поле боя.
Практическое влияние Скифов и Евразийцев на современную идентичность России заслуживает отдельного научного исследования. Здесь мы выделяем основные тенденции и приходим к выводу, что скифство и евразийство — это не только часть истории, но и стратегическая концепция, реализующаяся на наших глазах.
В современной перспективе Скифы напоминают «пассионариев» — зачинателей «эры творчества», чья интуиция и жизненный порыв ставят Россию на новый цивилизационный путь. Их значимость особенно проявляется на пороге тектонических международных потрясений и апокалиптических прогнозов, которые уже нельзя исправить малыми делами и политическими реформами, а исключительно системными и революционными изменениями. Как и накануне Первой мировой войны, в условиях нового этапа дисперсии евроцентрической гегемонии авангардная культура вновь становится особенно притягательной.
Однако в связи с новейшими тенденциями «поворота на Восток 2.0» и последующим запуском процесса так называемой «сибиризации» — возвращения к истокам и формирования новой духовной и культурной столицы в центре Сибири — скифство как одно из ключевых направлений авангардной культуры и предтеча евразийства призвано приобрести стратегическое измерение, то есть стать формой стратегической культуры.
Матья МАЛЕШЕВИЧ (Республика Сербия, г. Белград)
https://rus-lad.ru/news/skifstvo-i-evraziystvo-po-sledam-rus...
Источник: «Центр Льва Гумилёва»
Свежие комментарии